«Будущее проворнее тех, кто живет в настоящем». Дневник Катерины Гордеевой

от andreaszak
По просьбе Gate журналистка Катерина Гордеева в течение недели размышляла о том, как меняется мир и хороши ли эти изменения. Свои наблюдения она каждый день записывала в дневник.
Текст: Катерина Гордеева | Иллюстрации: Олеся Щукина

_

Пролог

Меня зовут Катерина Гордеева, мне 42. Я давным-давно не работаю по найму ни на государственные, ни на частные организации, что не мешает мне быть профессионально состоявшимся человеком.
Я журналист. У меня есть высшее образование. Хотя это, скорее, формальность и впустую потраченное время. Глядя на своих четверых детей, я часто думаю о том, что я охотнее отрублю себе руки, чем заставлю их получать высшее образование или стану за него платить, если знаний и таланта на поступление у кого-то из них не хватит.
Я рада, что живу в будущем. В этом будущем люди отменили важность корочек и сертификатов, вернули уважение к ручному труду, а теперь на всех скоростях двигаются к индивидуализации образования, профессии, сексуальности, реализации, среды обитания.
В последнее время я часто думаю о том, что если бы мобильный телефон был изобретен на 10 лет раньше, моя бабушка прожила бы гораздо дольше: я надолго пропадала из дому, иногда связывалась с компаниями, чаще всего — работала в газете. Я была трудным подростком и никто не знал, как со мной справляться. Моя бабушка мерила шагами расстояние от нашего дома до автобусной остановки. Я отчетливо помню ее — бледную от нервов, с закушенной губой — в пальто, накинутом поверх ночной рубашки.
А ведь могла бы просто позвонить.

_

Человек и дельфины

Ходили с детьми на представление в провинциальный итальянский дельфинарий.
Давно так не плакала. Все представление — рассказ о мире, который нас окружает, и о том, как ужасно нагадил этому миру человек за последние сотню-полторы лет.
Пока дельфины готовились к выступлению, зрителям показывали ролик про пластик, который разлагается по 400 лет, и про брошенные на пляже окурки, отравляющие рыб и птиц. Потом показывали спасательную операцию: задохнувшегося полиэтиленовым обрывком дельфина на настоящих носилках выносили из грязного — в масляных пятнах и плавающих бутылках — моря. И вот теперь этот дельфин — в прекрасном итальянском дельфинарии. Остальные четверо — тоже спасенные. В этом месте я плачу первый раз.
Мои детские воспоминания подсказывают: дельфинарий — это lite-версия цирка. Здесь не пахнет опилками, никто не щелкает кнутом, зверям не подпиливают когти и зубы, но как муштруют дельфинов, когда зрители не видят, мы не знаем. Во время представлений моего детства морские животные прыгали в кольцо, пинали носом мяч, выпрыгивали на берег и вроде бы весело махали хвостом. Но я хорошо помню ощущение тоски, охватывавшее меня после представления. Я помню отвратительный цвет и тошнотворный запах воды, в которой плавали дельфины, моржи и тюлени. Я не могла объяснить себе бесконечную жалость, охватывавшую меня после каждого посещения дельфинария.
Мои дети видят совсем другое представление: дельфины никуда не прыгают и вообще не делают ничего, что им не свойственно. Напротив, люди, выучившись по-дельфиньи бесшумно и красиво входить в воду, прыгают к ним в аквариум. Зрители видят воду сверху и сбоку — через прозрачную стенку. Вода синяя, как в море. В дельфинарии пахнет как на пирсе — свободой. Все представление — это, собственно, сага о взаимопонимании между дельфином и человеком. Некоторые фигуры ужасно похожи на те, что изображены на древних греческих вазах: дельфины носом толкают человека в стопу, тот держит за руку другого человека, которого точно так же толкает носом в стопу дельфин; в круге замкнулись трое пловцов, четверо, наконец — пятеро. Я плачу во второй раз.
Когда представление кончилось, сказали, что с дельфинами можно сфотографироваться. Выглядело это так: люди подходили к прозрачному стеклу дельфинария, дельфин сзади вплывал в кадр, фотограф щелкал. Никаких дельфинов не вытаскивали на берег, никакие девочки в бантиках не гладили их горячей ладонью, никто никого ни к чему не принуждал.
«Я тут подумал, — сказал мне старший сын, когда мы выходили из дельфинария, — что человек — это не царь природы, а часть природы». Я всплакнула в третий раз и подумала о том, что в его возрасте такая простая и очевидная мысль мне бы никогда не пришла в голову.

_

Все люди разные — и это нормально

«Он был злым, отвратительным и подлым. Короче — гей», — сказала мне старшая дочь о каком-то герое школьных мифов. «Кто?» — переспросила я, не веря своим ушам. «Ну, гей. Мам, ты знаешь вообще, кто это?»
«Слава богу, — подумала я, — она не сказала ни «пидор», ни «голубой». И хорошо, что мы говорим об этом во втором классе, а не на втором курсе».
 «Кто такие геи?» — спросила я в лоб старшую дочь и старшего сына.
Дети замялись. Из спутанных объяснений выходило, что, согласно школьному мифу, это какие-то неисправимые мелкие злодеи, принимающие горячее участие во всяких мелких гадостях.
Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что слово еще никак не было связано с гендером и сексуальностью. Плохо — потому что не имело ничего общего с его настоящим значением.
Я стала объяснять. Рассказала про пол и гендер, про влечение и сексуальность, про самоидентификацию. Мы нарисовали таблицу, в которой было поменьше, чем в знаменитом интервью Путина, классификаций, — все же дети у меня второклассники.
Мы определились с тем, что трансгендер — это человек, обнаруживший, что он принадлежит не к тому полу, с которым родился, а транссексуал — тот, кто принял решение и поменял пол.
Мы обсудили, что иногда людей влечет к людям противоположного пола. А иногда — к представителям своего пола, а иногда бывает так, что никого вообще ни к кому не влечет, и это тоже нормально. За этот разговор я, кажется, чаще, чем за всю предыдущую жизнь, произнесла фразу: «Все люди разные». И мне нравилось, что я могу говорить об этом с детьми.
Мне казалось, что я достигла просветительских успехов, но вдруг моя дочь спросила: «А эти геи — они никогда не станут нормальными?» Мне пришлось провести беседу заново, добавляя к полюбившейся фразе «все люди разные» еще одну: «…и это нормально».
Дальше был сет технических вопросов и ответов, очень напоминавших те, что роятся в головах депутатов Государственной думы. Только в отличие от моих детей депутаты стесняются произнести свои вопросы вслух. Возможно также, что депутатам некого спросить.
«А никто ничего не скажет, что мужчины живут вместе?»
«А это не неприлично?»
«А у женщин тоже так бывает?»
«А как такие пары заводят детей?»
«А может быть так, что со временем они передумают и выберут других партнеров?»
И, наконец: «А ты когда-нибудь видела гея или лесбиянку?»
Это был мой звездный час: я называла имена тех, кого мои дети обожают, я перечисляла семейные праздники с участием любимых друзей семьи, я вспоминала поездки, встречи, вечеринки, походы в кино и в зоопарк, в которых, так или иначе, принимали участие мои друзья, чья сексуальность отличается от моей. Дети смотрели на меня как на престидижитатора, открыв рот.
Дочь выдохнула: «Ну надо же, никогда бы не подумала».
Через пару дней один из героев моего рассказа пришел в гости. На лице моих детей не дрогнул ни один мускул: они, как и раньше, играли, бесились, обнимались и болтали с моим (их) приятелем.
Я, было, подумала, что они забыли о нашем разговоре. Но нет. Вечером они пришли посоветоваться: следует ли им рассказать всю правду, что они узнали про геев, своим одноклассникам. Я представила эту лекцию и отсоветовала.
«Скорее всего, ваши одноклассники со временем и сами поймут, что мир и люди в нем разные. И это нормально», — сказала я.
На следующее утро домой пришла посылка с тремя одинаковыми цветными платьями: мне, старшей и младшей дочерям. Младшая надевать платье не хотела. Но его радостно надел на себя мой младший сын. И в таком виде отправился в садик.
В садике никто не удивился. Яша расхаживал в платье, воспитатели целый день присылали невероятно смешные фотографии.
«Мама, — спросила вечером старшая дочь, — то, что Яша в платье, значит, что он — трансгендер?»
«Нет, это значит, что платье красивое. Ему захотелось, и он его надел».
В будущем, которое наступит вот-вот, вопросы пола и гендера, секса и сексуальности станут настолько же обыденными, как вопросы цвета глаз и длины волос. Иногда мне кажется, что будущее уже наступило: порой я слышу, как мои дети поправляют сверстников, утверждающих, что «мальчики не плачут» или «девочки не играют в машинки».
«Люди разные, — говорят мои дети. — Это нормально».

_

Будущее, где есть место прошлому

В школе детям поручили написать эссе на тему «История моей семьи, история нашей фамилии».
Дети пришли ко мне. Мы встали возле стены за моим рабочим столом, где висят фотографии всех «наших» — бабушки, дедушки, прабабушки, прадедушки. Даже некоторые прапра. Их истории я знала в общих чертах, сходившихся в одной точке, — XX век разрушил семьи, оборвал жизни самым трагическим и жутким образом.
Я показывала фотографии и рассказывала о том, что знала. Я знала немного. Ни одному человеку в моей юности, включая родителей и учителей, не приходило в голову восстанавливать и записывать ни истории семьи, ни истории фамилии. Все, что я знала, рассказывалось шепотом, обрывками, иногда просто к слову. Но дети задавали вопросы, и я стала искать: время подарило мне интернет, архивы, возможности.
Наш прапрапрадед Николай Федорович Киршбаум — вице-президент российского Внешнеторгового банка, конезаводчик и финансист, благотворитель, любитель музыки и сам музыкант-любитель, организатор первой в провинциальной России елки для бедных — жил в Нижнем Новгороде. Дружил с артистами, писателями и музыкантами, поддерживал их. Сдал один из своих домов Максиму Горькому. Этот дом, единственный из киршбаумовских, сохранился по сей день — теперь там Музей Горького.
Я позвонила директору музея, и она разволновалась: «Вы — праправнучка Киршбаума? Расскажите, что с ними стало, мы не знаем». В музее, оказалось, есть единственная фотография Николая Федоровича Киршбаума. Групповая. «Мой прапрадедушка — он сидит или стоит на этом фото?» — спросила я. «Он стоит, крайний слева», — ответила директор. У меня потемнело в глазах.
Я вспомнила, что первый офис фонда «Подари жизнь» был во 2-м Неопалимовском переулке Москвы. Когда я, попечитель фонда, туда приехала впервые, то испытала странное чувство: это место для меня что-то значит. Выяснилось, что именно во 2-м Неопалимовском был московский дом Киршбаумов, куда в 10-х годах XX века они переехали. Туда был проведен один из первых в России телефон, туда ездила одна из первых в Москве их легковая первая машина. Там — точнее, по дороге туда, как раз в машине — родился мой дедушка Коля. Потом случилась революция.
После революции Киршбаумы обосновались в Ницце. И там умерли. Из рассказов дедушки и его сестры я помнила, что Киршбаумы-старшие звали внуков и их маму, свою дочь, уехать из России. Но те остались. Приезжали в гости на год или два и возвращались в Москву. Киршбаумы закончили свои дни в Ницце. Через фейсбук, через несколько прекрасных знакомых рук я отыскала хранителя русского кладбища в Ницце. Он прислал мне скриншот — фотографию из кладбищенских архивов. Вот они — мои могилы: захоронение № 284 — Зинаида и Николай; № 785 — Борис; № 802 — Константин. Бабушка и дедушка, дяди моего деда.
Спустя несколько месяцев я уже ставила цветы на «свои» могильные плиты. Мог ли мой дедушка предположить, что так выйдет? Уверена — не мог. Его автобиография, написанная от руки для какого-то официального советского органа, пестрит фигурами умолчания и пробелами. Его жизнь, полную невозможности хранить память о своих предках, я не могу себе представить.
Первым мужем мамы моего дедушки был старший сын княгини Чегодаевой, Всеволод Башкиров, офицер Русской армии, летчик. Он погиб в 1916 году в воздушном бою, похоронен на Всехсвятском кладбище в Москве, это у метро «Сокол»; там до революции был мемориал героев Первой мировой. При Сталине мемориал снесли, но кладбище не тронули. В 2014-м, в рамках улучшений и без того похорошевшей Москвы, в сквере, где прежде было кладбище, решили поставить красивые фонари. Первый же фонарный столб попал в могилу моего прадеда. Я так и не смогла выяснить, что стало с его останками.
После смерти мужа мама моего дедушки снова вышла замуж — за офицера Русской армии Георгия Фридриха. Я ничего про него не знала, кроме того, что, по рассказам дедушки, его мама своего мужа безумно любила. И что он был дважды арестован.
Я нашла Георгия Фридриха в одной из маленьких одинаковых строчек на Бутовском полигоне. С августа 1937-го по октябрь 1938-го здесь расстреляли двадцать с лишним тысяч человек. В основном это были заключенные Дмитровлага — в прежней жизни рабочие, крестьяне, священники, профессора, военные, учителя, дворяне и разночинцы. Среди них мой Георгий Фридрих и его сестра. Бутовский полигон небольшой. До революции здесь была усадьба Зиминых. Их всех расстреляли. Усадьба стала полигоном.
Через 20 лет на этом полигоне расстреляют всех тех, кто работал в Дмитровлаге, строил эти каналы, а, построив, перестал быть нужен. Их пустили в расход. Этим объясняются два ареста Фридриха: сперва, в 1928-м, его арестовали, чтобы строить канал имени Москвы, а потом — чтобы расстрелять.
Так мой дедушка Коля остался без отца, без отчима и без мамы, которая во всем этом аду не смогла выжить и погибла.
Пройдет время, Николай Фридрих встретит мою бабушку, Розу Раскину, тоже сироту. Фактическую сироту. На фотографии, что у меня есть, мои прабабушка и прадедушка с моей 11-летней бабушкой запечатлены за несколько месяцев до того, как вся их жизнь полетит в тартарары. Про бабушку я помню, что она всегда с большим энтузиазмом отмечала день смерти Сталина, 5 марта. Потому что только после смерти Сталина ее мама, моя прабабушка Лиза, смогла наконец выбраться из лагеря.
Моей бабушке было 11, когда арестовали ее родителей. Когда умер Сталин, ей было 26. Семнадцать лет, выходит, без мамы и папы. Жуткая довольно жизнь.
Прабабушку Лизу посадили в 1938-м, через неделю после мужа, Соломона Раскина. Его расстреляли через два дня после ареста. Расстрельный список был подписан Сталиным. В семье все думали, что прадедушка Соломон сидел без права переписки и умер от воспаления легких во время войны, — документы о расстреле я нашла только в рамках подготовки к школьному сочинению своих детей. Прабабушка Лиза 17 лет отсидела в Карлаге.
Моя бабушка рассказывала, что прабабушка Лиза совсем не умела обниматься. И ни разу до самой смерти не обнимала и не нянчила свою внучку, мою маму. В лагере невозможно сохранить память и потребность тактильных ощущений.
Но благодаря тому, что Сталин все же умер, последние три года своей жизни несчастная прабабушка Лиза прожила в семье. Все это время она посвятила посмертной реабилитации своего мужа. И ей это удалось. Бумаги о реабилитации моя бабушка хранила под своими кипенно-белыми ночными рубашками с кружевами, которых никогда не надевала.
Собрав эти ниточки воедино, я рассказала все истории детям. Их эссе об истории семьи вышли довольно угрюмыми, но, я уверена, что про репрессии, холокост, ужасы сталинского режима и отвратительность нацизма в старших классах они будут читать, имея в виду себя и своих.
Это будущее. Будущее, которое неотделимо от прошлого, в котором прошлому есть место. О нем помнят.

_

Четверо, которые тоже наша часть

Мы идем с детьми по окраине Амстердама и спотыкаемся о четыре металлические плитки. На них — имена, фамилии, даты рождения, даты и места смерти.
Мы останавливаемся и пытаемся восстановить эту историю. Папа Мейер родился в последний год XIX века, мама Маргарита на четыре года моложе. Двое детей, Соломон и Клара. Совсем молодыми их родили. Было, наверное, трудно — XX век же. Но вот жизнь вроде наладилась: есть свой дом, дети выросли. И — война, они — евреи. Дочь погибнет в Аушвице в сентябре 1942-го. Родителей расстреляют в Собиборе, в один день в июле 1943-го. Сын погибнет позже всех, в марте 1945-го. Успели ли они попрощаться? Знали ли родители о дочери? Знал ли сын о судьбе своих? Какими они были? Какими могли стать? Какими бы были их дети и внуки? Какой они пили чай по утрам? Или кофе? Любили ли печь печенье? Что они читали?
Мы стоим и пытаемся себе представить. И так выходит, что эти четверо прежде совершенно чужих человека теперь — часть нас. Мы приходим вечером домой и смотрим фильм «Война Анны» Алексея Федорченко. Главная героиня — ровесница моих детей, Анна, чьи близкие погибли в Бабьем Яре.
Фильм снят с точки зрения ребенка, оказавшегося в логове полицаев: немцы, украинцы, поляки, французы. Мы лежим в кровати, прижавшись друг к другу. Иногда останавливаем фильм, чтобы перевести дыхание, иногда я отвечаю на вопросы. В финале мы все втроем плачем. В картине не показано, что девочка погибла, но дети ни о чем не спрашивают.
Мы вместе, а еще и вместе с теми четверыми, которых мы встретили металлической плиткой на улице, еще раз пережили опыт, который обычно считается «недетским», трудным для восприятия: «пусть дорастет», «зачем травмировать». Я не травмирую детей нарочно. Я хочу жить в мире, где вещи с самого начала называют своими именами.

_

Детские рассказы

Стали читать с детьми детские рассказы Толстого. В одном — ласточки заживо замуровали воробья в гнезде. В другом — у птенцов погибли родители, деревенские ребята принялись их воспитывать, и на нескольких страницах птенцы один за другим погибли.
В школьном задании было рекомендовано читать книжки о природе классических русских авторов. Отставив Толстого, взялись за Бианки. На первых трех страницах лесник, неплохой вроде, но довольно угрюмый мужик, убивает рысь и троих ее котят. Четвертого, случайно отползшего в сторону, решает, впрочем, сохранить. Но в итоге все равно все кончается трагически.
Мы отложили в сторону книжки и решили заняться чем-то другим. Дело было на даче, на веранду вполз огромный жук. Перевернулся. Цеплялся лапками за воздух, не умея встать. Дети дали ему имя, усадили на совок, отнесли к кусту, «чтобы было легче найти маму». Рядом с кустом, к слову, — огромный муравейник. Утром и вечером мы приходим туда смотреть на жизнь муравьев. Трогать, ковырять палками категорически запрещено, потому что «у муравьев есть семьи, есть дети, их жизнь нельзя разрушать».
Перемены, произошедшие с людьми по отношению друг к другу и к окружающему миру, кажется, никогда не были такими глобальными и такими стремительными, как в первое десятилетие XXI века. Нечипированная бродячая собака на улице цивилизованного города теперь скорее вызов и позор, а нестерилизованная кошка, трижды в год приносящая котят, которых потом топят, — жертва дремучести своих хозяев.
Мои дети взахлеб читают про лос-анджелесские стартапы, с помощью которых уже через 5—10 лет мы будем есть стейки, ради которых не придется убивать коров, и куриные ножки, ради которых больше не надо будет растить, кормить и умерщвлять куриц. Недавно подслушала, как дети рассказывают об этом своим бабушкам и дедушкам. «То есть больше никто не будет возделывать заливные луга?» — с ужасом спросила бабушка. «Будут! — радостно ответил ей внук. — Только теперь все это будет просто для красоты. Понимаешь?»
Парой дней позже бабушка застукала нас с детьми за просмотром сериала «Хороший доктор». Там пациенту с помощью 3D принтера изготавливали новый тазобедренный сустав из прочной стали. «Бабушка, смотри, — сказала моя дочь. — В будущем тебе можно будет легко поменять все запчасти! Ты как новенькая будешь жить, сколько захочешь».
Кажется, такое будущее бабушке уже нравится.

_

Эпилог. Бездна интернета

Из-за бесконечных переездов друзья моих детей раскиданы по нескольким городам. Но ни соскученности, ни оторванности. Встречаясь, мои дети и их друзья начинают разговор с какой-то непостижимой мне общей точки.
Они слушают одинаковые песни одинаковых Алены Швец, например, Манижи или Монеточки. Они — все они, из Петербурга, Риги, Москвы, Ростова-на-Дону — знают движения из клипа Little Big. У моих детей всегда в руках телефон, и часто в их играх участвует кто-то третий или даже четвертый по facetime или по видео в whatsapp.
Мои дети назначают приятелям за тысячи километров встречи, перекидываются новостями онлайн, шлют смайлики и звуковые письма. Для них нет расстояний, границ, виз и уж тем более железных занавесов. Любая поездка для них — самолет, поезд, машина — это не событие, а просто перемещение, рутинное событие. В их телефонах установлены все мыслимые социальные сети: Facebook — это, где мама умничает, Instagram — это, сколько у тебя подписчиков, TikTok — смотри, как весело танцует Соня под Коржа. Их интернет — это бездна. Но только до тех пор, пока все запросы, которые они делают, касаются мультфильмов, кукол, Лего-человечков, чего-то простого и детского.
Впервые меня напугало невинное «Мам, ты знаешь, пришельцы все-таки существуют. Я видел ролик в YouTube». Мое объяснение, что в YouTube лежит все, что туда положат такие же люди, как мы, не сработало.
Чуть позже — у нас объединенные аккаунты — я обнаружила ссылки на дикое порно, вылетевшее детям по обычным для их возраста запросам. Дети хотели знать, «как мужчина и женщина делают детей». Отведя меня в сторону, дочь спрашивала: «А это так все делают? А это больно? А почему они тогда так кричат? А если у обычных людей это не так, то зачем это положили в интернет?»
Не на все вопросы у меня были ответы. К каким-то я была не готова. И думаю над ответами до сих пор.
Мне нравится будущее, которое подступает ко мне и тем, кого я люблю, со всех сторон. Но я не всегда знаю, как от него защитить. Будущее часто проворнее тех, кто живет в настоящем. Возможно, я уже не поспеваю, и у моих детей к опасным сторонам будущего будет иммунитет. А возможно, именно об эти, так нравящиеся мне стороны — свобода, индивидуальность, возможность в три клика дотянуться до всего, что интересно, — эти самые люди будущего однажды споткнутся.

У нас еще много всего интересного

Наш сайт использует куки. Продолжая работу, Вы соглашаетесь с политикой нашего сайта. Принять Подробнее