«Я каждый четверг выходил из дома и пешком шел в Лувр, в Помпиду, по всем галереям». Художник Олег Целков — о жизни после эмиграции из СССР

от admin
Художник нон-конформист Олег Целков работает с образами деформированного человеческого лица и фигуры. Его работы находятся в Эрмитаже, Русском музее, Третьяковской галерее, Государственном музее имени Пушкина, Государственном центре современного искусства, Городском музее Амстердама и в частных коллекциях. В 1977 году по “предложению” властей Целков покинул СССР, сейчас он живет в Париже. Gate встретился с художником в его мастерской.
Текст: Кристина Юревич | Фото: Максим Гагарин

— Вы как-то сказали: “Я прожил жизнь под лозунгом “Не верь, не бойся, не проси”, — это знаменитая фраза Солженицына из книги “Архипелаг ГУЛАГ”. Про “не бойся” и “не проси” более-менее понятно, а что для вас значит “не верь”?

— Для меня “Не верь” значит “не верь ничему — не верь, что ты будешь знаменитым, не верь восхищению публики, не верь, что ты скоро умрешь, не верь, что ты будешь долго жить, не верь, что ты будешь здоров и что не будешь здоров”. Ничему не верь. Дыши и пиши свои картины, и больше ничего. Самое главное, чтобы эти картины выражали твои вкусы, твое состояние, твои взгляды. Не гонись, не верь в моду. Ни во что не верь, но в тоже время верь во все. Не верить важно. Когда человек верит, и если он себе не поставил задачи не верить, то он может впасть в страшную депрессию оттого что не совпала его вера.

— Вы во многих интервью говорите о том, что художник никому ничего не должен…

— В сущности, любой человек никому ничего не должен. Любой человек имеет личное право на все. Он может захотеть, либо его могут послать броситься с гранатой под танк. Он может броситься, а может и нет. Это личный выбор. Он имеет право. Он может совершить преступление, поджечь Кремль, все что угодно, но человек должен за все это отвечать. Все диктует каждому человеку его совесть, понимаете? Вот что означает, что человек никому ничего не должен.

— Вы пишете свои картины исходя из этой позиции?

— Да-да, именно так. Вы можете любую картину написать, все, что хотите, порнографию, если вам этого хочется. И эта порнография может получиться гениальной. Гениальность не зависит от того, порнография это или нет.

— Для вас важно, что происходит с картиной после того как вы ее закончили?

— Нет, меня это не интересует. Давайте поставим вопрос по-другому: могу ли я считать свою картину гениальной или неудавшейся? Мне уже 84 года, и этот вопрос стоял с самого начала, а работаю я с 15 лет. В начале я все думал, что надо делать шедевры. Но все, что я делал первые пять лет, я уничтожал. Абсолютно все, потому что не считал это гениальным. Даже когда я был в художественной школе, и у меня в руках оставался рисунок, за который я мог бы получить пятерку, я его рассматривал и думал, что честно было бы его порвать, потому что он плохой. Потом я понял, что порвал очень много хороших рисунков и картин. У Пастернака есть такие строки: “Но пораженья от победы / Ты сам не должен отличать”. Если написал, то чего стыдишься? Делай, но не уничтожай, потому что уничтожать — это гордыня. Это не свободный человек, который уничтожает. Свободный человек живет так, что ему все дозволено.

— Вы жили в Советском Союзе в ситуации абсолютного неприятия системы, когда нельзя было выставляться, да и когда, в принципе, все было нельзя. Это угнетение, ваш личный опыт, это отражалось в вашем искусстве?

— Вспоминая себя сейчас в 15 лет, когда я начал этим заниматься, никак не могу понять, какой бес мне нашептал: “Не вступай ни в какие контакты с государством, не получай никаких заказов, держись как можно дальше от государства, избегай всего, что связано с властью, которая над тобой существует, избегай, чтобы к тебе приходила полиция, которая в те годы спрашивала о месте работы, а если его не было, то отсылала как Иосифа (Иосиф Бродский, — Gate) в деревню”. Если ты хочешь существовать, не занимайся убийством, потому что тогда тебя лишат возможности рисовать. Это я осознал совершенно подсознательно.

— Это был ваш внутренний голос?

— Да, именно, в 15-16 лет. Я удивлен, потому что этому меня никто не учил. И сейчас я думаю, что единственный вариант — это Божий глас, потому что я ни философ, ни теоретик.

— Вы как-то сказали, что за талант деньги брать нельзя, потому что талант — это то, что тебе дано, а деньги можно брать только за труд…

— Только за труд. Поскольку я все уничтожал, то оставалось 2-3 картины, и когда у меня хотели картину купить, то стоила она, предположим, как 10-я часть от средней зарплаты учителя (а учитель получал очень мало). Столько стоила одна моя картина. На это можно было очень экономно прожить 2 недели, если не покупать ничего лишнего из еды и иметь какой-то свой уголок.

— А когда случилась эмиграция, и вы оказались свободны во Франции…

— Я понял, что здесь мой рай. Я попал вдруг в ту обстановку, о которой мечтал ежедневно до 45 лет. Но знал, что мои мечты напрасны и полагал, что Советский Союз будет еще 100 лет жив, и социализм никогда не умрет, потому что это религия массы, а не таких одиночек, каким был я.

— …так вот, когда эта мечта о свободе уже осуществилась, этот новый этап жизни отразился как-то на ваших работах?

— Ни малейшим образом.

— То есть ваше искусство как началось, так и продолжается? Никаких разрывов и периодов, обусловленных личными обстоятельствами?

— Никаких разрывов и периодов. Единственное, тут я сумел “увидеть”. Первые 20 лет я каждый четверг (а живу я тут 40 лет) выходил из дома и пешком шел в Лувр, в Помпиду, по всем галереям. Это очень расширило мой кругозор. Одно дело, когда в деревне мальчишка занимается математикой, другое дело, когда он поступает в лондонский университет на математический факультет, который расширяет его кругозор. Когда я приехал, я распахнул свою душу и увидел такое, чего даже не понял, что ни в каком сне не мог бы придумать, ни в какой фантазии. Вот что развивает. Я походил по галереям, потом почувствовал, что больше не надо. Походил и хватит. Последние 20 лет я не делаю “обход”.

— В 1977 году власть сделала вам “предложение” покинуть страну. Вам было 43 года, вы уже были взрослым человеком, состоявшейся личностью. Вы понимали, что это может быть билет в один конец? Что вы можете больше никогда не вернуться туда, где остаются ваша семья, друзья, вся ваша жизнь?

— Сейчас расскажу как было. Когда мне сказали не возвращаться, моя жена вдруг стала кричать и говорить, мол, что вы делаете, это же русский художник, талантливый художник, он же любит Россию, куда вы его гоните! В эту минуту у меня промелькнуло как молния: “Тебе открыли дверцу твоей конуры собачьей, с тебя впервые в жизни стягивают поводок, немедленно соглашайся, ты же никогда не боялся погибнуть здесь, в России, так почему же боишься там?” И я сказал жене: “Тоня, мы с тобой едем, нам не привыкать”.

Быть без денег — это привычное дело, живешь в любом углу и привыкаешь. Для того чтобы жить, очень мало нужно. Как говорил Хлебников в стихах: “Краюшку хлеба / И капля молока. / Да это небо, / Да эти облака!” У меня были две маленькие комнаты в хрущевском панельном доме, который сейчас планируют сносить. Жил я не в центре, родился в пригороде. Жил, по сути, в каменном бараке. Тогда это была роскошь. Я часто говорю, что родился в собачьей будке, на веревочке, и что из этой будки мне ближе к центру не переехать. Если художник хотел переселиться в Москву, был только один выход — найти там невесту. Я был художником театра, сделал два спектакля…

— Это была ваша официальная должность?

— Когда ко мне приходила милиция, я говорил, что я художник, у меня билет союза художников. Милиционеры тогда ловили людей, которые живут неправильно, без прописки, не там, где надо. Это была их работа.

— Сейчас вы уже получили французское гражданство?

— Да, получил, только сейчас. До этого был вид на жительство, я 40 лет жил как апатрид (лицо без гражданства. — Gate). Вся Европа была без визы, в Россию я ездить не собирался, потому что все мое что там было уже умерло, мой век там умер. Первый раз я туда поехал, когда умерла моя мама.

— Вы были апатридом из-за личных взглядов?

— Помню, когда я приехал в Литву, я бросил окурок под ноги как обычно и полез в автобус.  Двери закрылись, автобус не двигался. Я обернулся и увидел, что пожилой седой человек поднял мой окурок. И я понял, что живу не в Москве, а в Литве, и проникся уважением к чужой стране. В каждой стране нужно жить так, чтобы соответствовать культуре этой страны. Попытался учить французский, но не сумел, французской культуры не знаю, с французами не имею практически никаких контактов, и я считаю позором честному человеку брать их паспорт, когда я не имею к этой стране никакого отношения. Вот что значит самостоятельная мораль, не общая. Сейчас когда я уже на краю смерти, я пришел. Говорю: “Дайте мне паспорт”. Они говорят: “Приходите завтра”.

— Этим летом на аукционе Christie’s была выставлена ваша картина, те самые знаменитые “арбузы” 1963 года, которую когда-то писатель Артур Миллер купил у вас с помощью Евгения Евтушенко, и которую видела Анна Ахматова, когда однажды заходила к вам… Картина была продана за 187,5 тысяч фунтов (приблизительно 250 тысяч долларов). Для вас это что-то значит?

— Да, мне это слышать приятно, но для меня это абсолютно не имеет никакого значения.

— Создается такое впечатление… Все ваши мечты осуществились, вы в Париже, свободу обрели, состоялись как художник, не только как личность.

— Я где-то сказал, что отмечен Богом. Это не значит, что я такой раскрасавец-силач, а значит то, что я, ничтожный, прожил счастливейшую жизнь. Вот, что я имею в виду. Думаю, что очень редкие люди на земле прожили такую счастливую жизнь как я. Мало надо человеку, но он всегда хочет очень много. Не все, конечно.

У нас еще много всего интересного

Наш сайт использует куки. Продолжая работу, Вы соглашаетесь с политикой нашего сайта. Принять Подробнее